"Все лирические стихи я утопил в помойном ведре"

— По профессии я инженер-электрик, заканчивал железнодорожный институт, год отъездил машинистом электровоза в Уфе. Потом работал двадцать лет инженером-наладчиком, кочевал по всей империи. Со мной ездила бригада – все до одного бывшие зэки. Интересная компания!

— Стихи Вы тогда начали писать?

— Думаю, да. Где-то в начале 60-х. Они из меня сыпались, как "горошки" из козла. Я все время мучил своих друзей, непрерывно читал им, пока они не говорили: "Заткнись!" Меня очень увлекла эта форма — четверостишия. Уже в конце 60-х мне в компаниях читали мои стишки, а я не признавался, что они мои. Ну, например:

Бригадира, Семеныча, я до сих пор помню. Все его почитали и обожали. Он был невероятно интеллигентен. Такой интеллигентный пахан (из таких сейчас много "новых русских" вышло): он столько лет сидел, что за это время начитался книг. И хотя я был крупным начальником — старший прораб! — я его побаивался. Я у него у последнего спросил: "Семеныч, а ты-то за что срок тянул?" "Я, — говорит, — Ленина рисовал". А я уже был ярый антисоветчик, так обрадовался: "Семеныч, ты что, карикатуры рисовал?!" Он мне с легким презрением говорит: "Я деньги делал!"

— Игорь Миронович, Вы помните сейчас свое первое четверостишие?

— Может быть, такое:

"Папа, лучше ехать в такси, чем со многими народами"

— Многие мечтают собрать в своей домашней библиотеке все Ваши книги...

— Всех моих книг вы никак не соберете. Во-первых, еще "в той жизни", в советской империи, я писал много научно-популярных книжек: очень толстую и умную книжку о биологической кибернетике, "Третий триумвират", потом — книжку об исследовании мозга и психиатрии, "Чудеса черного ящика", книгу о великом русском психиатре Бехтереве...

А еще я писал "негритянские" книги — за членов Союза писателей. С ними издательство заключало договор (поскольку они — члены Союза), а мыслей и дыхания, чтобы закончить книжку, не хватало. Тогда писатель все деньги отдавал "неграм" (в одной только Тарусе таких "литературных негров" жило человек десять). Мы писали книгу и получали деньги, зато у писателя прибавлялось название в списке. А я в Союз писателей никогда не вступал, поскольку был брезглив.

— Вы ведь очень дружны со своей тещей. Это почти подозрительно!

— Теща у меня гениальная, я ее нежно люблю. Это писательница

Лидия Борисовна Либединская — автор книжек о декабристах, Блоке, Горьком, Герцене, Огареве... Она очень хорошая теща, мы с ней часто вместе выпиваем. У меня даже есть стишок про нее:

"Пообещайте, что больше не будете преступлять свое преступление"

— По официальной версии, Вы сидели за скупку краденого...

— Все очень просто. Я сотрудничал с журналом "Евреи в СССР". А КГБ в это время старался как можно меньше людей сажать по политической статье, потому что уже ужасно подпирала Америка со своими "поправками Джексона". И поэтому кучу людей посадили по уголовным статьям. Ну вот. Меня вызвали и предложили или посадить главного редактора журнала, или сесть самому. Как видите, выбора у меня не было никакого. Нашли двух уголовников, которые за то, что им порядком скостили срок, показали, что я у них купил пять заведомо краденых икон. А так как при обыске у меня этих икон не нашли (потому что их в природе не было), то меня судили еще и за сбыт краденого. А поскольку от меня увезли целый сундук самиздата и "тамиздата", то пообещали, что после того, как я отсижу пять лет, мне дадут еще семь по семидесятой статье. Почему не сразу? Потому что иначе больший срок — семь — поглотил бы меньший — пять. Я узнал замечательную "сексуальную" терминологию советской юриспруденции. Мне сказали: "Мы против вас дело завели, но не возбудили".

А после освобождения меня прописал к себе в Пярну Давид Самойлов. И там с меня сняли судимость. Заседание длилось минут пять, женщина-председатель сказала: "Товарищ Губерман, пообещайте, что вы больше не будете преступлять свое преступление!" Я пообещал... С тех пор я обожаю прибалтийский акцент.

— А Вам на зоне кличку дали?

— У меня была кличка Профессор начиная с тюрьмы. И она за мной по этапу потянулась. Потому что я для всех желающих разгадывал кроссворды. Мне за это на прогулочном дворике перекидывали через стену табак.

...Знаете, я стал писать книгу воспоминаний — и вдруг поймал себя на неудержимом желании хвастаться. Думаю, из этих соображений и пишется большая часть мемуаров. Вот мне рассказывал один художник, бывший одессит. Как-то сидел он у себя в одесском дворике и, подражая своему кумиру Поленову, писал картину. Вышла старенькая тетя Рахель, повернула бельишко непросохшей стороной к солнцу, заметила его и говорит: "Боря, ты что делаешь?" — "Тетя Рахель, я пишу картину. Закончу — пошлю на выставку в Москву". Она ничего не сказала, ушла в дом. Через десять минут вернулась и штопаные-перештопанные, латаные-перелатанные подштанники на веревке заменила на новые со сло-вами: "Боря, если действительно в Москву — пусть лучше будут эти!"

"Для внуков я — старичок, который их щекочет"

— Как-то я "завывал" свои стишки в бард-кафе "Беседка" в Москве — там такая маленькая эстрадка... Слева от меня за столиком гуляет компания новых русских. Вышли мы в антракте покурить, и один из них говорит: "Игорь Миронович, я вам хочу рассказать историю — вам понравится. Я купил ваш сборник стихов, половину выучил наизусть в тот же день. И весь вечер талдычил своим друзьям. А утром они мне звонят: "Ты что же это, Андрюша?! Мы послали шофера, он купил этого твоего Гете — а там ничего нет того, что ты рассказывал!"

— Игорь Миронович, а чья вообще была идея назвать жанр "гарики"?

— Моя. И стишки тоже мои. Все.

— "Литературных негров" пока не нанимаете?

— Нет. Мне кавээнщик Ян Левинзон рассказывал: он как-то пил водку в одной компании в Нью-Йорке. Там сидел такой средних лет еврей, который по пьянке расхвастался, что он пишет тексты Задорнову, Жванецкому, потом говорит — Губерману. Тут Ян не выдержал и хрюкнул. Мужик сориентировался и добавил: "Не все!"

— А на каком языке Вы говорите в Израиле?

— На русском. Я бы говорил на иврите, но я его не знаю.

— Как Вам это удалось?

— Очень старался. Я лентяй. Почти сразу начал ездить на гастроли и успел выучить иврит только на уровне магазина, рынка, автобуса. И то иногда, когда задаешь вопрос, боишься, что тебе ответят... Сегодня в Израиле можно обходиться одним русским языком. Даже продавцы-марокканцы на рынках уже знают необходимый набор русских фраз.

— Дети никогда Вам не говорили — мол, папа, не очень-то приличные у тебя стихи?..

— Да детям до лампочки мои стихи! Они, по-моему, вообще их не читали. Разве что спросят иногда: "Как прошло твое выступление?" Но ответа уже не слушают. А внуки говорят на иврите, я для них — старичок, который их щекочет.

— Вы не подумывали вернуться?

— Нет, Бог с вами! Я очень люблю Россию, для меня это совершенно родная страна. Я остаюсь абсолютно русским человеком — религиозные знакомые меня ругают за мои стишки, за то, что я "слишком интимно" общаюсь с Богом, а еще за то, что езжу по субботам, курю везде, где только могу, и очень люблю свинину... Но возвращаться не хочу, потому что ужасно неохота от кого-то зависеть. Я всю свою жизнь так строил, насколько удавалось, чтобы ни от кого не зависеть. В России сегодня пишущий человек очень сильно зависим. А в Израиле никто вообще не знает о моем существовании! Я ни от кого не завишу. От жены только.

— А ведь действительно, во многих "гариках" Вы с Богом на "ты" и по-свойски. Не страшно?

— Нет, абсолютно не страшно.

Я думаю, если бы Бог обращал внимание на такие мелочи, он не был бы Богом!

"Гриша Горин писал необыкновенно смешно. Как всякий трагик"

— А кого из ныне живущих писателей Вы цените?

— В Израиле живет Феликс Кривин — совершенно замечательный человек, такой местечковый мудрец. Очень люблю Дину Рубину, с удовольствием читаю Людмилу Улицкую (повесть "Веселые похороны" у нее просто гениальная!). Пелевина очень люблю, Акунина. Рекомендую всем прочитать Сорокина, чтобы развеялся миф вокруг него, потому что это что-то чудовищное...

— Вы общаетесь со своими коллегами — Иртеньевым, Вишневским?

— С Игорем Иртеньевым я дружу. Он потрясающий поэт. Такая смесь Зощенко и обэриутов — сумасшедшая, просто гремучая! Что касается Вишневского... Знаете, он писал необыкновенные, изумительные одностишия — я штук десять даже помню наизусть. А потом... Вероятно, это феномен столичной жизни — его просто расхватали по рукам... Если б у меня были деньги, то таким людям, как Иртеньев, я бы давал огромные стипендии, чтобы они сидели дома и писали дивные вещи!.. А вообще-то я с коллегами не общаюсь. Вы ведь имеете в виду так называемых юмористов — тех, кто пишет смешно?

— Ну не совсем... Я не рискну назвать юмористом Григория Горина...

— Гриша писал необычайно смешно! Как всякий трагик. Я его любил безумно. Мы с ним приятельствовали лет, наверное, тридцать пять. Последний раз виделись в 2000 году в Сан-Франциско — он приезжал отпраздновать свое всего-навсего шестидесятилетие к отцу, который там, в Америке, живет. Пили мы с ним с утра и... тоже до утра, потом обнялись, не сомневаясь, что будем еще видеться и видеться. Через пару месяцев мне позвонили, что Гриша умер. Я — по профессиональной, что ли, привычке — кинулся к столу, пытаясь записать, какой он был потрясающий собеседник, надежный друг, удивительно доброжелательный человек... Ничего не получается! Остаются только байки. Но, правда, байки замечательные... Гриша жил, если вы знаете Москву, на улице Горького, угол площади Моссовета. Большой такой десятиэтажный старый дом. И какой-то очень быстрый и ловкий человек в конце восьмидесятых устроил там в подвале дискотеку. И весь дом, к этому не приспособленный, трясло от конского топота и музыки внизу. Жильцы, естественно, написали заявление в Моссовет с просьбой прекратить это безобразие. Самой весомой в списке была, конечно, подпись драматурга Горина. И вот как-то поздно ночью он возвращается домой. Его окружают десятка три местных потаскушек, которые кормились около этой дискотеки. Выходит вперед их представительница и говорит: "Господин-товарищ Горин! Мы тут посовещались и решили: если вы снимете свою подпись с заявления, мы вам все по разику дадим". Гриша не снял подпись. За что я его очень ругал.

"Скажите мне, кто Вы, и я возьму у Вас интервью"